На стрелке ночью щелкнули ключи,
И маслом потянуло от путей.
Дежурный буркнул: "Поздно. Не кричи".
И снег пошел - сырей и тяжелей.
Вокзал дышал углем и мокрой мглой,
Мигал буфет, как загнанный зверек.
Двоился на табло глагол прямой:
"Налево" - мелом, "прямо" - поперек.
Я встал у перевода, как у рва,
Где речь решает, чем ей обернуться.
Два рельса уходили в никуда,
Но лишь один мог дальше развернуться.
И я смотрел: на левом - битый шлак,
Фонарь в смоле, забор из старых шпал,
На правом - тот же щебень, тот же мрак,
И тот же ржавый сорванный сигнал.
Смешно сказать: трудней всего решенье,
Когда решать уже тебе нельзя.
Стрелочник вышел - краткое движенье,
И ломиком ударил в острия.
Железо взвыло - тонко, будто зверь,
Прижатый камнем, стонет под ногами.
Я понял все не разумом теперь -
А этой дрожью, поднятой кругами.
Не выбор жег - а этот щелк стальной,
Сухой, простой, тупой, неумолимый.
Состав прошел почти над головой,
И я остался мертвый, невредимый.