Я просыпаюсь не из сна - из перегара,
Где потолок дрожит, как сорванный плафон,
Где жизнь моя вскрыта, словно от удара,
И имя стерто так, как будто это сон.
В грязи ботинок, свет чужой, окно гостиницы,
За дверью - коридор, облезлый, как вина.
И мир глядит в меня без жалости, без лиц,
Как следователь - в упор. Сквозь пепел. Тишина.
Я - человек без памяти, без имени, без дна.
Во мне шумят не мысли - целые полки.
Одна твердит: "Ищи". Другая: "Жди. Война".
И я бреду туда, где труп висит с тоски.
Мартинез. Серый край уставшей революции,
Обломок города, не вставшего с колен.
Здесь каждый двор живет, как после экзекуции,
И каждый дом - как шрам, как выстрел, как застен.
Мне выдан Ким - не нянька, нет, и не спаситель,
А точный человек с железом в голосе.
Он смотрит так, как смотрит трезвый исполнитель
На тех, кто в ад вошел и держится в росе.
Мы ходим по дворам, где ветер сушит простыни,
Где дети злы от правды раньше, чем от зим,
Где бедность держит мир не хуже, чем апостолы,
И весь Ревашоль стоит над морем неживым.
Там профсоюзный князь сидит в порту, как личина,
И лжет так широко, как будто лжет земле.
Там есть еще она - холодная причина,
Чья красота звучит, как выстрел в хрустале.
А труп качается над нами, как улика
Не только против рук, что выстрелили в плоть,
Но против целых лет, где каждый жил без крика,
Чтоб крик потом одним мгновением вспороть.
Не он один убит. Убито здесь столетье.
Убит порыв людей сломать господ и страх.
Ревашоль живет, как память о лихолетье,
Расстрелянном однажды прямо на глазах.
Но хуже города - мое гниенье личное.
За всеми шутками, безумьем и игрой
Стоит одна дыра, огромная, привычная,
Где рухнула любовь и свет ушел со мной.
Я пил не для веселья - пил, чтоб стать обломком,
Чтоб не смотреть туда, где все еще жива
Та комната, тот свет, тот голос за заслонкой,
Та ясность, от которой рушатся слова.
И все же шаг за шагом, через срам и хохот,
Через допросы, бред, политику, угар,
Я собираю мир, как будто чиню грохот,
Как будто из золы еще возможен жар.
И вот в финале - остров, заросли и тина,
И старый человек, забытый, как укор.
Он выстрелил - и в этом вся его картина:
Все нутро, проигранное с тех давних пор.
А рядом чудо - то, во что не верил
Ни бог, ни черт, ни нервный тик.
Среди травы, где мир себя похерил,
Встает безмолвный палочник на миг.
И в этот миг сюжет смыкается не делом,
Не тем лишь, кто убит, кто лгал, кто виноват,
А тем, что человек, распавшийся всецело,
Еще способен встать - и выстоять стократ.
И Ким стоит со мной - как форма, смысл, мера,
Как редкий знак, что честь не умерла совсем.
И я уже не бог запоя и химера,
А тот, кто может вновь задать вопрос: "Зачем?"
Не просто труп, портрет, профсоюз и выстрел,
Не просто город, море, март и перегной.
А то, как из руин, где человек немыслим,
Он медленно встает - и остается мной.