Когда сотрутся даты на граните,
И голос мой исчезнет в тишине,
Скажите - что во мне тогда храните?
Мой след в делах, в словах или во сне?
Не должность, не костюм, не блеск витрины,
Не счет, где цифры выстроились в ряд,
Не лестницы, где гнулись чьи-то спины,
Не стол, за коим ждал покорный взгляд.
Я так боялся быть пустым, незримым,
Что сам себя на славу променял.
Гнался за шумом, делался ранимым,
И тишину в себе не замечал.
Мне хлопали - я верил: вот он, главный.
Мне завидовали - значит, я достиг.
Но каждый взятый рубеж, такой желанный,
Лишь делал мой простор в груди пустым.
Я путал нужность с жаждою вниманья,
Любовь - с удобством, правду - с похвалой,
И принимал чужое обожанье
За тот огонь, что должен быть со мной.
Но годы, как вода, ушли сквозь пальцы,
И в зеркале, где меркнул прежний пыл,
Я там увидел: можно всем казаться
И не любить - так, словно вовсе жил.
Что остается после нас, не имени?
Не звон наград, не слава, не портрет -
А те, кого мы в мире не покинули,
Когда у них почти угаснул свет.
Останется не дом, не вещь, не званье -
А то, как кто-то, кутаясь в пальто,
Сказал негромко: "Он не звал заранее,
Он просто был". И больше ничего.
Останется прощенье без расчета,
Рука в ночи, что вынула из тьмы,
И чье-то "спасибо" - вполголоса, без счета,
Которого не вспомним даже мы.
А может, боль останется за мною,
Чей плач я не расслышал в суете,
Чье сердце я оставил за стеною,
Когда спешил к придуманной мечте.
И если время смоет все приметы,
И имя станет пылью без лица,
Пусть не угаснет в ком-то искра света,
Которую отдал я до конца.
Ведь человек не в мраморе хранится,
Не в титулах, не в золоте, не в дне,
А в тех, кому помог не оступиться,
И в тех, кто стал добрее в стороне.
И если обо мне забудут люди,
Пускай забудут голос, взгляд и стать.
Но если чья-то жизнь светлее будет
От тихого, от моего "не предавать", -
Тогда я был. Не громко - но всерьез.
Не выше всех - но рядом, где болело.
И пусть гранит расколется от гроз -
Я в тех, кого душа моя согрела.